Сегодня я чувствую себя так, как будто бы гора свалилась с моих плеч. Счастье было так неожиданно! Но не стыдно ли радоваться смерти бедной тётки только потому, что она оставила наследство, дающее мне возможность бросить службу и вполне отдаться моему любимому занятию. Теперь я свободен, я художник!
Мне захотелось уйти куда-нибудь подальше от людей и от Петербурга; я взял краски и отправился на взморье. Вода, небо, сверкающий вдали на солнце город, синие леса, окаймляющие берега залива, верхушки мачт на кронштадтском рейде, десятки пролетавших мимо меня пароходов и кораблей – всё показалось мне в новом свете. Всё это моё, всё это я могу схватить, и бросить на полотно, и поставить перед изумлённою силою искусства толпою. Правда, не следовало бы продавать шкуру ещё не убитого медведя; ведь пока я – ещё не бог знает какой великий художник…
Лодка быстро разрезала гладь воды. Лодочник, рослый, здоровый и красивый парень в красной рубахе, без устали работал вёслами, то нагибаясь вперёд, то откидываясь назад. Солнце закатывалось и так эффектно играло на его загорелом лице, что мне захотелось набросать его.
– Перестань грести, посиди минутку смирно, я тебя напишу, – сказал я.
Он бросил вёсла.
– Ты сядь так, будто вёсла заносишь.
Он взялся за вёсла, взмахнул ими, как птица крыльями, и так и замер в прекрасной позе. Я быстро набросал карандашом контур. С каким-то особенным радостным чувством я смешивал краски.
Лодочник скоро начал уставать: его удалое выражение лица сменилось скучным, он стал зевать, складки рубахи совсем пропали.
Конечно, я не стал читать ему лекции о значении искусства, а только сказал, что за эти картины платят хорошие деньги. Лодочник был совершенно удовлетворён и больше не разговаривал. Этюд вышел прекрасный (очень красивы эти горячие тона освещённого заходящим солнцем кумача), и я возвратился домой совершенно счастливым.
(283 слова)
По В. Гаршину