Несколько лет тому назад я проводил летние месяцы на даче, вдали от пыльного, душного, наполненного суетой и грохотом города, в тихой деревушке, затерявшейся среди густого соснового леса, вёрстах в восьми от станции железной дороги. Туда только что начинали в то время показываться первые пионеры будущей дачной колонии, которая теперь совершенно заполнила это милое, уютное местечко франтовскими дачными костюмами, сплетнями, любительскими спектаклями.
Бывало, встанешь рано утром вместе с восходом солнца, когда росистая трава ещё белеет, а из леса с его высокими голыми красными стволами особенно сильно доносится крепкий смолистый аромат. Не умываясь, накинув только поверх белья старое пальтишко, бежишь к реке, на ходу быстро раздеваешься и с размаху бухаешься в студёную, розовую от зари, ещё подёрнутую лёгким паром, гладкую, как зеркало, водяную поверхность к великому ужасу целого утиного семейства, которое с тревожным кряканьем и плеском поспешно расплывается в разные стороны из прибрежного тростника. Выкупаешься и, дрожа от холода, с чувством здоровья и свежести во всём теле спешишь к чаю, накрытому в густо заросшем палисаднике в тени сиреневых кустов, образующих над столом душистую зелёную беседку. На столе вокруг блестящего самовара – молочник с густыми жёлтыми сливками, большой ломоть свежего деревенского хлеба, кусок тёплого, только что вырезанного сотового мёда на листе лопуха, тарелка крупной, покрытой сизоватым налётом малины. Около самовара хлопочет хозяйская дочь Ганнуся, черноглазая крепкая деревенская девочка, задорная и лукавая. И как радостно, как молодо звучит в утреннем чистом воздухе её весёлое приветствие!
(234 слова)
По А. Куприну