Три жизни

   В первой своей жизни она только ела. Ползала лишь для того, чтобы перебраться со съеденного ею листа на другой, пока целый. Съедала и его, переползала на следующий, который ожидала та же неизбежная участь. Такое повторялось снова и снова, час за часом, день за днём, и в бесконечном однообразии этого чудилось что-то бессмысленное и жутковатое. Зелёные, неподвижные листья, перемолотые и проглоченные, превращались в её плоть, тоже зелёную, но шевелящуюся, ползшую упорно к одной лишь ей ведомой цели.
   Гусеница росла, конечно, но этот рост никак не соответствовал количеству поедаемой пищи. Она ела впрок, и избыток съеденного прятался, сжимался где-то в тайниках её существа, в запасы энергии превращался, для проявления которой должен когда-то прийти свой срок. Это была великая и страшная еда, далеко превышающая потребности её теперешней жизни, в будущее направленная, такое ещё далёкое. Возможно, оно мерещилось ей в неких туманно-радостных картинках, а, может, и нет.
   Когда листья начали становиться жёсткими и жёлтыми, она перестала есть и поползла уже по-иному, чем прежде, не листья меняя, а ища укромной, безопасной тесноты. И нашла её – в щели подгнившего бревна. Наступал конец первой её жизни, и она потянула изо рта тончайшую, упругую нить и начала наматывать её на себя. Нить укладывалась за рядом ряд, оболочку образуя, покров, кокон. Саван, может быть. Закончив ткать его и в него заворачиваться, она замерла, оцепенела совершенно, будто умерла.
   Громадное, многомесячное время её второй жизни сначала не существовало для неё. Она находилась на грани с небытием, во тьме глубокой, да и сама была тьмой. Но вот от толчка, приказа извне или изнутри, та энергия, которую она накопила великой своей летней едой, очнулась в ней. Очнулась и начала работать – безостановочно, неутомимо, с мукой и наслаждением для неё. Её длинное, унылое тело, покрытое коконом, стало размягчаться, расплываться, исчезать, превращаясь понемногу во что-то совсем иное. Какие-то струны натягивались в её однообразной массе, стержни проступали, кольца замыкались и твердели. Она рождалась, творилась заново для ещё одной жизни, и материалом творения была она прежняя, не знавшая ничего, кроме еды.
   Кокон-саван слабел и давал разрывы от напора изнутри, и вот весь распался, наконец, и она, новая, для третьей жизни рождённая, оказалась в древесной щели под весенним солнцем.
   Она была бабочкой теперь и долго-долго сидела, прогревалась, высыхала, силой наливалась изнутри. Потом раскрыла, разлепила наконец крылья, вверх-вниз ими повела, головкой покрутила, глаза всевидящие напрягла – вся такая ясная, лёгкая, упругая, сложно-тонкая, родственная воздуху и небу, а не земле. Нужно было уходить в это родственно-близкое, сливаться с ним. И она полетела, и воздух с небом мгновенно приняли её, как дочь свою, как принимали они и птиц, и пчёл, и лепестки цветов на ветру.
   Она не то чтобы училась летать, она вспомнила умение полёта, с каждым днём бывая в воздухе все дольше. Да и не просто летала она, а танцевала танец радости и свободы, чувствуя, что в нём и суть её, и цель. Ела она тоже легко, радостно и совсем недолго – опускалась на цветок, проникала хоботком в глубину его сладостную, пила нектар и улетала, опять сливаясь с воздухом и небом. И вся она была в этой своей третьей и последней жизни воплощённой свободой и красотой.
(503 слова)