Вечер был тихий, кроткий, один из тех грустных вечеров бабьего лета, когда всё вокруг так цветисто и так заметно линяет, бледнеет с каждым часом, а земля уже истощила все свои сытные, летние запахи, пахнет только холодной сыростью, воздух же страшно прозрачен, и в красноватом небе суетно мелькают галки, возбуждая невесёлые мысли. Всё немотно и тихо; каждый звук – шорох птицы, шелест упавшего листа – кажется громким, заставляет опасливо вздрогнуть, но, вздрогнув, снова замираешь в тишине – она обняла всю землю и наполняет грудь.
В такие минуты родятся особенно чистые, лёгкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звёзды, обжигая душу печалью о чём-то, ласкают её, тревожат, и тут она кипит, плавится, принимая форму на всю жизнь, и тут создаётся её лицо.
Я смотрел сквозь чёрные сучья яблонь на красное небо, следил за полётами хлопотливых чечёток, видел, как щеглята треплют маковки сухого репья, добывая его терпкие зёрна, как с поля тянутся мохнатые сизые облака с багряными краями, а под облаками тяжело летят вороны по гнёздам, на кладбище. Всё было хорошо и как-то особенно, не по-всегдашнему понятно и близко.
(184 слова)
По М. Горькому