Прошлогоднее лето было сырое, холодное, и многие птичьи кладки погибли. Гибли от холодов и уже высиженные птенцы. Потому и редко встречались выводки куропаток у сосновых посадок и тетеревов в перелесках. А если и встречались, то небольшими семейками.
Такую и я встретил июльским днём под Александровкой за песчаным карьером, в канаве, поросшей густой травой. Глава семьи, чёрный красавец с хвостом, изогнутым "лирой", шумливо поднялся чуть ли не из-под ног и улетел. Тетёрка же поднялась не сразу, а сначала покувыркалась у ближних кустов, чтобы отвлечь моё внимание на себя, ведь внизу остался запутавшийся в высокой траве тетеревёнок.
Мне бы надо уйти, оставить их тут. Но любопытство-то! Я прижал траву палочкой, а потом взял в руки уже не рыженького, а серого, как мать, тетеревёнка: тёплый, мягкий, глаза большие, испуганные. Он не вырывался из рук, не бился, а только кричал, призывал на помощь мать. А та летает над головой низко-низко, квохчет, стонет, будто раненая: то сядет тяжело на ветку орешника, но не сидится, и снова крутит над головой. Мне показалось, что её глаза уставились на мои руки. Летала она так низко, что можно было достать её палочкой. Такая уж у птиц материнская жертвенность. И тетеревёнок продолжал отвечать матери. А уж сердечко бьётся, будто в руках и не птица, а только одно испуганное сердце.
Посмотрел ещё раз в глаза своего пленника, потом подбросил его кверху, чтобы ему было легче улететь на своих крылышках. Но он не полетел, а камнем упал в траву и мгновенно замер. Замерла враз и мать – ни единым звуком, ни единым шорохом не выдавая своё присутствие, будто её и нет вовсе. Да, тетерева в минуты опасности хорошо умеют вот так затаиваться.
Растроганный маленькой птичьей хитростью, я спустился на луг, к александровскому пруду. Остановился, прислушался: сзади по-прежнему ещё было тихо – все ещё затаиваются.
(290 слов)