Приехавший в дачный посёлок из Петербурга бас глухо рокотал; школьный хор, послушный певучему щелчку камертона, подтягивал ему.
И среди жёлтого, жаркого блеска, среди звуков, становившихся зримыми в виде складок пунцовых и серебристых платков, мигавших ресниц, чёрных теней на верхних балках, перемещавшихся, когда продувал ночной ветерок, среди этого мерцанья и лубочной музыки, среди всех плеч и голов, в громадной, битком набитой риге, – для Ганина было только одно: он смотрел перед собой на каштановую косу в чёрном банте, чуть зазубрившемся на краях, тёмный блеск волос, по-девически ровный на темени. Когда она поворачивала в сторону лицо, обращаясь быстрым, смеющимся взглядом к соседке, он видел и тёмный румянец её щеки, уголок горящего глаза, тонкий изгиб ноздри, которая то щурилась, то расширялась от смеха.
А потом, когда всё кончилось, и огромный заводской автомобиль, таинственно озарив траву и затем взмахом света ослепив спящую берёзу и мостик над канавой, увёз столичного баса, и в синюю темноту по клеверной росе поплыли, празднично и зыбко белеясь, дачницы, и кто-то в темноте закуривал, держа в горстях у освещённого лица вспыхнувший огонёк, – Ганин, взволнованный и одинокий, пошёл домой, катя за седло чуть стрекотавший спицами велосипед.
(183 слова)
По В. Набокову