Сбоку дороги – могильный курган. На обветренной ветрами вершине его скорбно шуршат голые ветви прошлогодней полыни, по скатам, от самой вершины до подошвы, стелются пучки жёлтого пушистого ковыля. Безрадостно тусклые, выцветшие от солнца и непогоды, они простирают над древней, выветрившейся почвой свои волокнистые ветви, даже весною, среди ликующего цветения разнотравья, выглядят старчески-уныло, и только под осень блещут и переливаются гордой изморозной белизной. И лишь осенью кажется, что величаво приосанившийся курган караулит степь, весь одетый в серебряную чешуйчатую кольчугу.
Летом, вечерними зорями, на вершину его слетает из подоблачья степной беркут. Шумя крыльями, он упадёт на курган, неуклюже ступнет два раза и станет чистить изогнутым клювом коричневый веер вытянутого крыла, а потом застынет, откинув голову и устремив в вечно синее небо янтарный, окольцованный чёрным ободком глаз. Как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнёт перед вечерней ловлей и снова оторвётся от земли.
До заката солнца ещё не раз серая тень его царственных крыльев перечеркнёт степь.
Куда унесут его знобящие осенние ветры? В голубые предгорья Кавказа? В Персию ли?
Зимой же, когда могильный курган – в горностаевой мантии снега, каждый день в голубино-сизых предрассветных сумерках выходит на вершину его старый лис. Он стоит долго, мёртво, словно изваянный из жёлто-пламенного мрамора, стоит, опустив на лиловый снег рыжий хвост, вытянув навстречу ветру заострённую, с дымной черниной у пасти, морду. В этот момент только его агатовый влажный нос живёт, ловя жадно развёрнутыми, трепещущими ноздрями запах снега, и неугасимую горечь убитой морозами полыни, и весёлый душок конского помёта, и несказанно волнующий, еле ощутимый аромат куропатиного выводка.
Стоит курган на гребне в восьми вёрстах от Гремячего Лога, издавна зовут его Смертным, а старинное предание поясняет, что под курганом когда-то, в старину, умер раненый казак, быть может тот самый, о котором в старинной песне поётся.
(283 слова)
По М. Шолохову