За окнами тускнел серый, с прижелтью, куцый декабрьский денёк, что выгорает, так и не вспыхнув, часам к трём пополудни. Наступала самая печальная пора в Царском Селе: сиротливы, голы и черны деревья; съёжились настывшие, но ещё не забранные льдом воды; заперты в деревянные ящики мраморные парковые статуи. Но грех жаловаться. Осень по гнилому петербургскому климату выдалась на диво: дожди отслезились в начале ноября, раз-другой необлетевшую жёсткую сирень и пухлые травы подсолило утренником; затем установилась сухая, острая от ровного натяжения северо-восточного ветра погода, температура держалась около нуля. Случалось, в серо-сизой слоящейся массе облаков распахивались голубые расщелины, и тогда вспыхивал золотом купол Екатерининского собора, оживали тяжёлые, заворожённые воды каналов и прудов, красиво смуглела павшая листва на мостовой у тротуара. Но голубизна быстро задёргивалась – тусклый сумрак вновь окутывал улицы, деревья, воду, небо. И мучительно хотелось весны – не мартовской чёрно-ветровой, а тёплой, чистой, майской, с лопнувшими почками, нежной травой, блистающими чуть не до полуночи днями. Что ж, когда-нибудь весна придёт...
(155 слов)
По Ю. Нагибину