Острый утренний холод жжёт тело. Сиреневые полосы тени чередуются с золотистыми столбами солнечной пыли. Зацветающие каштаны тянут свои лапчатые листья сквозь стрельчатые балюстрады и колонны.
Строгие статуи богов и философов каменным оком взирают со своих пьедесталов.
И на почерневших мраморных плитах, поросших мелкой травой и бурым мохом, под ясным пологом небесной лазури, перед лицом всего радостного и старого Парижа, плывёт, бьётся, плещется розоватое, перламутровое женское лицо, в размахе исступленной пляски, как воспоминание Древней Греции, как смелый жест Ренессанса, как воплощённая грёза мужчины, грёза о женщине-цветке, уносимом водоворотами танца, как последний протест язычества, брошенный в лицо лицемерному и развратному мещанству...
И до самого вечера в разных кварталах Парижа по кафе мелькают одинокие затерявшиеся маски, как пёстрые лоскутья на полу помутневшей рассветной залы, по которой прошёл ураган весеннего шабаша.
(127 слов)
По М. Волошину