Октябрь был на редкость холодный, ненастный.
Спутанная трава в саду полегла, и всё доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться маленький подсолнечник у забора.
Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветки рыхлые тучи. Из них назойливо сыпал дождь.
По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо. Катерине Петровне стало ещё труднее вставать по утрам и видеть всё то же: комнаты, где застоялся затхлый запах нетопленых печей, пыльный "Вестник Европы", пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась тёмная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот это – портрет её отца, а вот эта – маленькая, в золотой раме – подарок Крамского, эскиз к его "Незнакомке в бархатной шубке".
Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном её отцом – известным художником.
Ночи были долгие, тяжелые, как бессонница. Рассвет нехотя сочился в немытые окна, где между рам ещё с прошлого года лежали поверх ваты когда-то жёлтые, осенние, а теперь истлевшие и чёрные листья.
Настя, её дочь и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так неслышно, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух.
(245 слов)
По К. Паустовскому