Немного времени спустя я распрощался с офицерами и вышел из палатки. Вечерело; люди одевались в шинели, приготовляясь к зоре. Роты выстроились в линейках, так что каждый батальон образовал замкнутый квадрат. Барабаны пробили зорю, откуда-то издалека послышались слова команды: "Полки, на молитву, шапки долой!" И двенадцать тысяч человек обнажили головы. "Отче наш, иже еси на небеси", – начала наша рота. Семьдесят хоров, по двести человек в каждом, пели каждый сам по себе; выходили диссонансы, но молитва всё-таки звучала трогательно и торжественно.
Понемногу начали затихать хоры. Солдаты укладывались спать. В нашей палатке, где, как и в других, помещалось шестеро на пространстве двух квадратных сажен, моё место было с краю. Я долго лежал, смотря на звёзды. Семь звёзд Большой Медведицы блестели низко над горизонтом, гораздо ниже, чем у нас на Севере. Смотря на Полярную звезду, я думал, что именно в этом направлении должен быть Петербург, где я оставил мать, друзей и всё самое дорогое. Над головой блестели знакомые созвездия; Млечный Путь не тускло светился, а сиял ясною, торжественно спокойной полосою света. На юге какие-то большие звёзды незнакомого, не видимого у нас созвездия горели, одна красным, другая зеленоватым огнём.
Спать не хотелось; я встал и начал бродить по сырой траве между нашим батальоном и артиллерией. Тёмная фигура поравнялась со мной, гремя саблею; по её звуку я догадался, что это офицер, и вытянулся во фронт. Офицер подошёл ко мне и оказался Венцелем.
– Не спится, Владимир Михайлович? – спросил он мягким и тихим голосом, почти шёпотом.
Мы разговорились. Венцель, видимо, очень много читал и, как сказал один офицер, знал и языки. Замечание капитана о том, что он "стихи долбит", тоже оказалось верным: мы заговорили о французах, и Венцель, обругав натуралистов, перешёл к сентименталистам и импрессионистам и даже с чувством продекламировал "Декабрьскую ночь" Мюссе. Он читал хорошо: просто, и выразительно, и с хорошим французским выговором. Кончив, он помолчал и прибавил: "Да, это хорошо; но все французы вместе не стоят десяти строк Шиллера, Гёте и Шекспира".
(316 слов)
По В. Гаршину