Серпилин смотрел на дорогу и на всё, мимо чего ехали, с неослабным вниманием, с особой остротой зрения, рождавшейся от мысли, что, может быть, придётся проститься со всем этим.
Ледяная, разъезженная грузовиками дорога, с накатанными до блеска буграми и впадинами, такими твёрдыми, что, кажется, их не взять никакой весне. Сколько видит глаз – ни одного населённого пункта. Всё живое живёт и мёрзнет в землянках или приткнулось к редким развалинам, оставшимся после осенних боёв. К таким вот, как эти двухметровые кирпичные стены в полукилометре от дороги.
Впоследствии, вспоминая эту дорогу, Серпилин видел вереницы машин. На одном из встречных тяжело гружённых чем-то грузовиков везли знакомые ящики с концентратами. С питанием на фронте последний месяц было неплохо, а с топливом – бедственно. Телеграфные столбы поодаль от дороги – самые верные свидетели. К каждому протянулось от дороги по нескольку цепочек следов. А у столбов для несведущего глаза странный вид: от подножия и на высоту поднятой человеческой руки все они кверху или книзу расширяются до нормальной толщины, а в середине обструганы до пределов возможного. На каждом оставлено ровно столько дерева, только чтоб не сломалось от ветра.
Дорога в батальон, куда направлялись Серпилин и Птицын, ординарец, была небезопасна: постреливали. Вот и сейчас в трёхстах метрах, там, куда они добирались, хлопнула мина, издалека доносился приглушённый гул артиллерийской канонады. Под аккомпанемент этих привычных звуков Серпилин думал о том, что Птицыну, этому далеко не молодому и многосемейному человеку (по гражданской специальности счетоводу), сам бог велел быть ординарцем. Что касается храбрости, то Птицын был не храбрее и не трусливее других: человек как человек. Боязнь смерти выражалась у него только в одном: под огнём ординарец старался держаться впритирку к Серпилину, полагая в душе, что генерала не убьёт.
(272 слова)