Ганин выехал около трёх часов дня в открытой рубашке и футбольных трусиках, в резиновых башмаках на босу ногу. Ветер был в спину. Он ехал быстро, выбирая гладкие места между острых камешков на шоссе, и вспоминал, как проезжал мимо Машеньки в прошлом июле, когда ещё не был с нею знаком.
На пятнадцатой версте лопнула задняя шина, и он долго чинил её, сидя на краю канавы. Над полями звенели жаворонки; прокатил в облаке пыли серый автомобиль с двумя офицерами в совиных очках. Покрепче надув починенную шину, он поехал дальше, чувствуя, что не рассчитал, опоздал уже на час. Свернув с шоссе, он поехал лесом, по тропе, указанной прохожим мужиком. Потом свернул опять, да неверно, поэтому долго колесил, раньше чем попал на правильную дорогу. Он отдохнул и поел в деревушке, а когда оставалось всего двенадцать вёрст, переехал острый камушек – шина свистнула и опять осела.
Было уже темновато, когда он прикатил в дачный городок, где жила Машенька. Она ждала его у ворот парка, как было условлено, но уже не надеялась, что он приедет, так как ждала уже с шести часов. Увидя его, она от волнения оступилась, чуть не упала. На ней было белое платье, которого Ганин не знал. Бант исчез, и потому её прелестная голова казалась меньше. В подобранных волосах синели васильки.
В этот странный, осторожно темнеющий вечер в липовом сумраке широкого городского парка Ганин полюбил её острее прежнею и разлюбил её как будто навсегда.
(230 слов)
По В. Набокову