В непогоду

   Я приехал в санаторий в конце марта. Снег уже почти вытаял, оставаясь только в низких и затенённых местах. Поселили меня в "заячий домик", названный так, должно быть, по памяти о детской сказке. Эта самая маленькая в санатории избушка стоит уже более сорока лет и ничего ей не делается.
   Но избушка только снаружи кажется маленькой, а внутри она ничего себе: три уютных и светлых комнатки и десять окон на все четыре стороны... По утрам мне доставляет удовольствие открывать на них шторы: встанешь перед западной стороной, где из-под белого ледяного поля выливается в широкую горловину меж берегов торжественная новорожденная Ангара, и не можешь отвести глаз.
   А по вечерам я взял за правило подниматься на пик Черского, на самую большую высоту в прибрежных горах, названную именем польского ссыльного, исследователя Байкала.
   Дорога на пик ещё грязная и мокрая, ручьи по обочинам асфальта сбегают бесшумными и аккуратными полукружьями и ровно отмеренными скобочками. Редкий от старых вырубок лес стоит неподвижно и томно, в полуобмороке, в полудрёме от тепла; воздух влажный и смолисто пряный. Дорога вьётся зигзагами, идёт серпантином, огибая крутизну под удобным углом, жмётся к обрыву, где над ложем убегавшей Ангары выгибается вправо простор.
   Накануне резкой перемены погоды было особенно хорошо, особенно волшебно. Когда, перепрыгивая с камня на камень, поднялся я на пятачок смотровой площадки, солнце над Ангарой уже садилось, и огромный, растянутый на все четыре стороны мир замер в последней и таинственной неге перед закатом. Тишина стояла полная и необъяснимая: внизу жили люди, теплоход, старый и измождённый трудяга под названием "Бабушкин" сползал на большую и тёмную воду бесшумно, не поднимая воды. Лёд нынче по тёплой зиме отжался от Ангары дальше обычного, и белое его поле было разрисовано лапчатыми узорами от подтаявших снежных наносов. Вода выливалась из-подо льда широким и спокойным потоком. Ангара видна была недалеко, до первого и близкого поворота вправо, и только здесь она ещё оставалась Ангарой в своей дивной красе и своих родных берегах. А уже через пятнадцать – двадцать километров и не полюбуешься ею: распухнет, завязнет в водохранилище, сначала в одном, затем в другом – и так до самого конца. Шаман-камень, хорошо видимый мне сейчас сверху мерцающей тёмной лысой макушкой, легендарный Шаман-Камень, которым пытался остановить Байкал свою своенравную дочь Ангару, когда она без родительского благословения бросилась бежать от него к Енисею.
   Пока размышлял я и печалился о судьбе Ангары, по-матерински вспоившей и вскормившей меня в детстве в полутысяче километров отсюда, напитавшей мою душу вечной любовью и благодарностью к ней.
   Пока я стремительной птицей пролетал над Ангарой до детства моего и вернулся, туда пролетел над тою, что была в моём детстве, а вернулся над теперешней, – солнце за эти минуты присело ещё ниже над гористым горизонтом и в чётких контурах смотрелось чистой сияющей чашей, испитой до дна. Ледяное поле Байкала лежало в позолоте, возле правого берега.
   Тишь загустела ещё больше и сделалась совсем неправдоподобной. Ни звука, ни ветерка, ни вздоха, ни скрипа в просыпающемся от спячки весеннем лесу. К вечеру нисколько не посвежело, и по общему оцепенению и по многим другим приметам можно было догадаться, что всё это неспроста и таит в себе предостережение. Но неспособны мы теперь к этому, и не хотелось отзываться ни на какие предостережения – так было хорошо и благостно, такой на сердце покой!
   Ночью меня разбудил грохот: распахнуло окно в большой комнате, глядящей на Ангару, сбросило с подоконника тяжёлую каменную пепельницу, гудело, шумело, бухало, плескалось и билось безостановочно.
   Утром было белым-бело и шумным-шумно. Ветер неистово трепал деревья и завывал. Из-под снега торчали обломанные ветки, выдранная с корнем сосна перед окнами на Ангару повисла на соседней. Несколько неуклюжих фигур крались к входным дверям с выхлестанным стеклом, но всякие попытки бороться со снегом были оставлены.
   Я решился и вышел за границу санатория и стал спускаться к чернеющей внизу Ангаре. Пока шёл я под защитой бетонной санаторской ограды, завывало, казалось, где-то в стороне, но едва лишь на спуске с горы выбрался я на простор, под шквалистый разгонистый бой и во всю грудь подставил себя под удар, я его незамедлительно и получил, точно врастяжку тугим жгутом, развернуло и с твёрдого полотна дороги бросило в сугроб.
   Не без труда я выбрался из снега и, не споря больше с ветром, получив достаточные доказательства, кто здесь хозяин, повернул обратно.
   Что за сила, что за злоба обрушилась на безвинную землю и на всё живущее на ней и треплет, треплет уже третьи сутки? Или не такие уж мы безвинные, какими нам хотелось бы представить себя в такие вот пугающие часы, точно подготавливающие Судный день? Разве не права женщина-вахтёр в овчинном полушубке, подарившая мне сегодня Курильский чай и уверенно повторявшая, что это не просто непогода, не просто стихия, являющая свой лёгкий нрав – это нас уже требуют к ответу.
   Уснуть было невозможно, отвлечь от тяжёлых дум было нечем...
   По большим праздникам у нас ликует вся планета. Миллионные толпы собираются на площадях, миллионный восторг оглашает за десятки километров окрестности, грохочут тысячекратные усилители нашей громобойной музыки, бьются перед микрофонами в истерике исполнители художественного крика. После футбольных матчей болельщики и огорчённые поражением и обрадованные победой, с одинаковой страстью принимаются крушить всё, что попадается под руки. Театр тоже не отстаёт: "на глазах" в исполнении любимых актёров эротические сцены вздымают в поклонниках искусства особенно возвышенные чувства. Писатели, обойдя в разные эпохи поля сражений и дворянские гнёзда, аристократические гостиные, громкие стройки и тихие деревни, устремились теперь в морги и отхожие места. Всесветное торжество зла, печаль, усталость, тяжёлые вздохи сопротивляющихся, отступающих. Как много ненужного и вредного, вроде виртуальных миров и генной инженерии, мы завоевали и как мало надо было охранить! И не охранили!
   ...Я несколько раз поднимался с постели и отодвигал тяжёлую штору – глухая непроглядность с упругой силой отталкивала меня от окна.
   А утром, когда я очнулся и выглянул в окно, весь мир был укутан в снег и тишину. Дверь в столовую была распахнута, на столах лежали пакеты с бутербродами. Электричество после ночной аварии ещё не добыли, но никого это не огорчало. Все были необычайно вежливы друг с другом, как никогда, друг другу радовались.
   Невесёлое небо к обеду вычистило, и солнце разогрелось, засияло на всю катушку. И уже через два часа осели снега, зазвенела капель, волшебными своими трубочками затрубили птицы...
   И мудро отступил в сторонку Апокалипсис.
(995 слов)

По В. Распутину