Андрей, художник-пейзажист, вышел на лужайку, ровным венцом окаймлённую кустами и деревьями. Прошлогодняя трава, жёлтая, сухая и тёплая, была пригрета солнцем. Он кинулся на неё, и она приняла его в свои жёсткие объятия. Знакомая природа казалась в то же время какой-то новой, что-то странное, необычайное было в этом весеннем пейзаже, дымчатом, бледном. Как кружево, полуистлевшее, запыленное, рисовалась сеть прутьев и стволов кустарника. Тёмные пирамидальные можжевельники были точно искусственно подстрижены и казались ещё темнее от серо-фиолетового фона леса. Молодая ель вся горела на солнце. Андрей помнил её ещё маленькой, топорщившейся из-под самой земли. Полевая капустница, медленно плюхая своими крылышками, как летучий цветок, порхала у её нижних иглистых веток. Пронеслась ранняя пчела, вечно строгая, озабоченная. Вокруг в траве хлопотливо ползали муравьи. Иной, для сокращения дороги, вползал к нему на руку и быстро перебирался на другую сторону. Из-под жёлтой травы зеленели новые побеги весенних трав.
Город был далеко, где-то там, на краю света, с кривыми улицами, грязными бульварами и чадящими автомобилями. Он, как человек городской, почти с ужасом вспомнил этот лес труб, мансард, эти вывески, выкрики, театры – красивое, бессмысленное веселье, хаос идей, понятий, вкусов, хаос жизни, хаос души. Солнце печёт сверху, точно не весна, а лето. Он с наслаждением подставляет ему лицо и чувствует, как щиплет оно ему щёки.
(205 слов)
По П. Гнедичу