Окна раскрыты настежь в душистую темноту вечера и тюлевые занавески слабо колышутся взад и вперёд от незаметного движения воздуха. Пахнет росистой травой из маленького палисадника перед домом, чуть-чуть сиренью и вянущим берёзовым листом от деревьев у подъезда.
Во всех домах отворённые окна ярко освещены, а перед подъездами горят висячие фонари.
Вечер тих и тёпел. Где-то далеко-далеко, за линией железной дороги, за какими-то крышами и тонкими чёрными стволами деревьев, низко, над тёмной землёй, в которой глаз не видит, а точно чувствует могучий зелёный весенний тон, рдеет алым золотом, прорезавшись сквозь сизую мглу, узкая, длинная полоска поздней зари. И в этом неясном дальнем свете, в ласковом воздухе, в запахах наступающей ночи была какая-то тайная, сладкая, сознательная печаль, которая бывает так нежна в вечер между весной и летом. Плыл неясный шум города, слышался скучающий гнусавый напев гармонии, мычание коров, сухо шаркали чьи-то подошвы, и звонко стучала окованная палочка о плиты тротуара. Лениво и неправильно прогремели колёса извозчичьей пролётки, катившейся шагом по улице. И все эти звуки сплетались красиво и мягко в задумчивой дремоте вечера. И свистки паровозов на линии железной дороги, обозначенной в темноте зелёными и красными огоньками, раздавались с тихой, певучей осторожностью.
Наступали поздние сумерки, а за ними тёплая тёмная ночь, но ещё долго, до самой полуночи, тлела густая малиновая заря.
(209 слов)
По А. Куприну