Блокадная премьера

   ...Это случилось в блокадном Ленинграде. Три девочки собирались в Театр музыкальной комедии, на премьеру. Да, в театр, потому что всем смертям назло Ленинград жил. Полуголодные опереточные актёры давали радостный, зажигательный спектакль, чтобы поддержать дух своих земляков. Спектакль, где была романтика и неподдельная весёлость, горячие человеческие чувства и занимательная интрига, где сквозь условность жанра пробивалась настоящая, полнокровная жизнь. Они давали "Сильву".
   И три девочки, соседки по коммунальной квартире на Кировском проспекте, две постарше, одна совсем маленькая – первоклассница, чудом раздобывшие билеты на премьеру, взволнованно наряжались, крутясь перед зеркалом, потускневшим от чада печурки и испарений варящегося в кастрюле столярного клея – деликатеса блокадных дней. Их "туалеты" были до слёз жалки – ведь всё что-нибудь стоящее давно обменено на хлеб и червивую крупу. Худые, как щепки, бледные и большеглазые, они казались себе в зеркале обворожительными.
   Младшая из подруг ужасно беспокоилась, что её не пропустят, хотя спектакль был дневной, поскольку не хватало электроэнергии.
   Близкий взрыв сотряс стены квартиры, где-то со звоном вылетели стёкла.
   – Налёт, – огорчённо, но без всякого страха произнесла старшая девочка. – Неужели отменят спектакль?
   – Спектакль состоится при любой погоде! – важно произнесла вторая по старшинству. – При лётной и при нелётной. По радио говорили.
   Они вышли из подворотни – три "красавицы", три маленькие героини, достойные своего великого города. Напротив их дома ещё дотлевали останки школы, убитой прямым попаданием немецкой бомбы.
   Под яростным ветром девочки перешли Кировский мост, миновали памятник Суворову и краем Марсова поля, где стояла зенитная батарея, вышли на площадь Искусств. Словно в довоенные дни, у театрального подъезда кипела и волновалась толпа, походившая на довоенную лишь своим волнением, а не обликом: бледные лица, ватники, платки, валенки. Продавались программы на серо-жёлтой тонкой бумаге, а на афише значилось: "Премьера. Имре Кальман. СИЛЬВА".
   Девочки прошли в зал, где было немало военных – преобладали моряки, – заняли места. Их бледные лица порозовели: ведь сейчас начнётся счастье, дивная сказка о красивой любви, и не будет ни холода, ни голода, ни разрывов бомб и свиста снарядов – немецкий огонь не прекращался во время спектакля, но никто не обращал на это внимания, – будет то, чем сладка и маняща жизнь.
   Вот появился тощий человек во фраке, взмахнул большими худыми руками, и начался удивительный спектакль, где едва державшиеся на ногах актёры изображали перед голодными зрителями любовь, страсть, измену. Пели, танцевали, шутили, работая за пределом человеческих сил. Исполнив очередной номер, они почти вываливались за кулисы, там дежурили врач и сестра, им давали глоток хвойного экстракта, иным делали инъекцию.
   Но зрители этого не знали. Они были покорены и очарованы.
   Вот отгремел последний аккорд, стихли аплодисменты, широкие двери выпустили толпу.
   Три девочки шли. Пританцовывая и напевая. Внезапно старшая девочка будто споткнулась, поднесла руку к сердцу и со странной улыбкой на худеньком лице как-то осторожно опустилась на тротуар, вытянулась и замерла.
   – Люда, вставай, ну вставай же! – со слезами просила маленькая.
   Она опустилась на корточки, стала тормошить неподвижную Люду.
   – Чего шумишь-то, – проговорила старушка с санками, – не понимаешь, что ли?
   И тогда обе девочки заплакали, закричали.
   Эту историю я услышал от одной из этих девочек, пережившей блокаду и ставшей прекрасной женщиной. Я и сам был причастен к блокадной премьере. Мне, двадцатилетнему лейтенанту отдела контрпропаганды, пришлось сбрасывать листовку, посвящённую "Сильве", над немецкими гарнизонами. В те дни немецкое командование вновь принялось втемяшивать своему приунывшему воинству, что "Ленинград сам себя сожрёт".
   Листовка содержала минимум текста и много фотографий: афиша у входа в театр, набитый до отказа зрительный зал, дирижёр за пультом, смеющиеся лица женщин и детей, солдат и матросов. Крупным шрифтом было набрано сообщение о премьере и приглашение немецким солдатам посмотреть спектакль в качестве военнопленных, добровольно сложивших оружие.
(569 слов)

По Ю. Нагибину