Месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, который был учителем греческого языка и о котором вы слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате, если даже была очень хорошая погода. И зонтик у него был в чехле, и часы были в чехле из серой замши, и когда он вынимал, чтобы очинить карандаш, перочинный нож, то и нож у него был в чехольчике, и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник.
Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой и, когда садился на извозчика, приказывал поднимать верх, хотя дождя могло и не быть. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой и создать, так сказать, футляр, который уединил бы его и защитил от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было, и древние языки, которые он преподавал, были для него в сущности те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительности.
Когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец-то его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет.
(227 слов)
По А. Чехову