Мать (По В. Вересаеву)

   Сегодня утром я шёл по улицам Старого Дрездена. На душе было неприятно и неловко: шёл я смотреть её, прославленную Сикстинскую мадонну. Ею все восхищаются, ею стыдно не восхищаться. Между тем бесчисленные снимки с картины, которые мне приходилось видеть, оставляли меня в совершенном недоумении, чем тут можно восхищаться. Мне нравились только два ангелочка внизу. Я знал, что буду почтительно стоять перед картиной и всматриваться без конца, и стараться натащить на себя соответствующее настроение. И задорный бесёнок будет подсмеиваться в душе.
   Я вошёл в музей. Большие залы, сверху донизу увешанные картинами. Глаза разбегаются. Вот небольшая дверь в угловую северную комнату. Перед глазами мелькнули знакомые контуры, яркие краски одежд... Она! С неприятным, почти враждебным чувством я вошёл в комнату.
   Однако в большой, идущей от пола золотой раме, похожей на иконостас, высилась у стены картина. Слева, из окна, полузанавешанного малиновой портьерой, падал свет. На диванчике и у стены сидели и стояли люди, тупо-почтительно глазея на картину. "Товарищи по несчастью!" – подумал я, смеясь в душе. Но сейчас же я поспешил задушить в себе смех и с серьёзным видом остановился у стены.
   И вдруг незаметно всё вокруг как будто стало исчезать. Исчезли люди и стены. Исчез вычурный иконостас. Среди тумана ярко выделялись два лица – Младенца и Матери. И перед их жизнью всё окружающее было бледным и мёртвым... Он, поджав губы, большими, страшно большими и страшно чёрными глазами пристально смотрел поверх голов вдаль. Эти глаза видели вдали всё: видели вставших на защиту порядка фарисеев, и предателя-друга, и умывающего руки чиновника-судью, и народ, кричащий: "Распни его!". Он видел этим проникающим взглядом, как будет стоять под терновым венцом, исполосованный плетьми, с лицом, исковерканным живой мукой.
   И вот рядом с ним – она, серьёзная и задумчивая, со лбом, отуманенным дымкою предчувствия. Я смотрел, смотрел, и мне казалось: она живая. И такая вся она полная любви к жизни на земле... И всё-таки она не прижимала сына к себе, не старалась защитить от будущего. Она, напротив, грудью поворачивала его навстречу будущему. И лицо её светилось благоговением к его подвигу и величавой гордостью. А когда совершится подвиг... Когда он свершится, её сердце разорвётся от материнской муки.
   Вечером я сидел на Брюлевской террасе. На душе было так, как будто в жизни случилось что-то очень важное и особенное.
   Я сидел, и вдруг светлая, поднимающая душу радость охватила меня, – радость и гордость за человечество, которое сумело воплотить и вознести на высоту ТАКОЕ материнство. И пускай в мёртвом тумане слышатся только робкие всхлипывания и слова упрёка, – есть Она, есть. И пока она есть, жить на свете весело и почётно. И мне, неверующему, хотелось молиться ей.
(417 слов)

По В. Вересаеву