Крутой берег реки

   Обычно он появлялся тут на закате солнца, когда спадала дневная жара. К вечеру почти совсем стихал ветер, исчезала крупная рябь на воде, наступало самое время ночной рыбалки. Приехавшие на автобусе городские рыбаки торопливо растыкали на каменистых отмелях коротенькие удилища своих донок и, расстелив какую-нибудь одежонку, устраивались на недолгую июльскую ночь.
   Петрович выходил к реке из травянистого лесного овражка со стороны недалёкой приречной деревушки и одиноко усаживался на краю каменистого обрыва. Его тут многие знали, некоторые развязно здоровались громкими голосами. Он большей частью молчал, погружённый в себя, и не очень охотно шёл к людям, предпочитая одиночество на своём излюбленном, неудобном для рыбалки, заваленном крупными камнями обрыве. Отсюда открывался широкий вид на весь этот помрачневший без солнца берег, широкую излучину реки с порожистым перекатом посередине и высокой аркой железнодорожного моста вдали.
   Некоторое время спустя из-за бетонных опор моста выскакивала резвая голубая "моторка". В ней сидели двое – Юра Бартош, парень из соседней деревни, работавший в городе и наезжавший в знакомые места на рыбалку, и его городской друг Коломиец, с которым они приобрели в складчину эту лодку, оснащённую мощным современным двигателем.
   Плавно сбавляя обороты "Вихря", он уверенно приближался к берегу, на котором уже заметил одинокую фигуру Петровича. Когда нехитрое рыбачье снаряжение было выгружено на берег, Коломиец сразу же занялся донками, а Юра, поёживаясь от речной свежести, торопливо натянул на себя синий свитер.
   – Как с сушнячком сегодня, Петрович?
   Старик не сразу оторвал от противоположного берега свои слезящиеся глаза и скрюченными пальцами больших работящих рук задумчиво прошёлся по ровному ряду пуговиц, соединявших борта заношенного военного кителя.
   – Мало хвороста. Подобрали... Вот вязаночку маленькую принёс...
   – Да, маловато.
   – Я так думаю, с вечера жечь надо, – медленно, тихо заговорил старик. – А как под утро поснут, кто поможет?
   Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он отошёл на три шага от обрыва и сел, расставив колени и свесив с них растопыренные, будто старые корневища, руки. Взгляд его, обойдя реку, привычно остановился на том берегу её с лодками.
   – Оно можно и под утро, – согласился Юра. – Но в ночь бы надёжнее. Может, я тоже подскочу, пошарю чего в овраге?
   – В ночь бы, конечно, лучше... А то как признают? Раньше вон хутор был. А теперь нет.
   – Так я сбегаю, пока не стемнело! – крикнул Юра с обрыва, и Коломиец невольно повернул голову.
   Оставшись один на обрыве, старик молчаливо притих, и его обросшее щетиной лицо обрело выражение давней привычной задумчивости. Он долго напряжённо молчал, перебирая руками борта кителя с красным кантом по краю, и слезящиеся глаза его немигающе глядели в заречье.
   Коломиец сноровисто забросил удочку в гладь темневшей воды и резким голосом сказал:
   – Ты вот что, дед! Брось юродствовать! Комедию играть! Никто к тебе оттуда не придёт. Понял?
   Петрович на обрыве легонько вздрогнул, будто от холода, пальцы его замерли на груди, и вся его худая фигура под кителем съёжилась, сжалась. Но взгляд по-прежнему был устремлён к заречному берегу. Он, казалось, не замечал ничего и даже и не слышал неласковых слов Коломийца.
   – Они все тебя, дурня, за нос водят, поддакивают. А ты и веришь. Придут! Кто придёт, когда война уже вон когда кончилась. Подумай своей башкой.
   Больше он ничего не сказал старику и всё возился с насадкой и удочками, а Петрович, некоторое время посидев молча, заговорил раздумчиво и тихо:
   – Так это младший, Толик... На глаза заболел. Как стемнеет, ничего не видит. Старший, тот видел хорошо. А если со старшим что?
   – Что со старшим. То же и с младшим, – грубо оборвал его Коломиец. – Война, она ни с кем не считалась. Тем более в блокаду. А сколько тому лет прошло, ты соображаешь?
   – Лет?
   Старик крайне удивился и, кажется, впервые за вечер оторвал свой страдальческий взгляд от лесной линии берега.
   – Да, лет? Ведь двадцать пять лет прошло, голова еловая!
   Гримаса глубокой внутренней боли исказила старческое лицо. Губы его совсем по-младенчески обиженно задрожали, глаза быстро-быстро заморгали, и взгляд разом потух. Видно, только теперь до его помрачневшего сознания стал медленно доходить весь страшный смысл его многолетнего заблуждения. Старик на глазах сник, помрачнел ещё больше, ушёл весь в себя. Наверно, внутри у него было что-то такое, что надолго сковало его неподвижностью и немотой.
   – Я тебе говорю, брось ты эти забавки, – возясь со снастями, раздражённо убеждал внизу Коломиец. – Ребят не дождёшься. Амба обоим. Уже где-нибудь и косточки сгнили. Вот так!
   Старик молчал. Занятый своим делом, замолчал и Коломиец.
   Петрович на обрыве трудно поднялся, пошатнулся и, сгорбившись, молча побрёл куда-то прочь от этого берега.
   Наверно, в темноте старик где-то разошёлся с Юрой, который вскоре появился на обрыве и бросил к ногам охапку валежника – большую охапку рядом с маленькой вязаночкой Петровича.
   – А где дед?
   – Гляди, какого взял! – заслышав друга, бодро заговорил под обрывом Коломиец. – Полкило потянет...
   – А Петрович где? – почуяв недоброе, повторил вопрос Юра.
   – Петрович? А кто его... Пошёл, наверно. Я сказал ему...
   – Как? – Остолбенел на обрыве Юра. – Что ты сказал?
   – Всё сказал. А то водят полоумного за нос. Поддакивают...
   – Что ты наделал? Ты же его убил!
   – Так уж и убил! Жив будет!
   – Я же тебе говорил! Его же тут берегли все! Щадили! А ты?..
   – Что там щадить. Пусть правду знает!
   – Такая правда его доконает. Ведь они погибли оба в блокаду. А перед тем он их сам вон туда на лодке отвозил. И ждёт.
   – Что уж ждать?
   – Что ж, лучше ничего не ждать? Эх ты!
   Под заволоченным темнотой обрывом послышался тихий стук осыпавшихся под ногами Юры камней и несколько удалявшихся в ночь шагов. Постепенно в разных местах, на невидимых в темноте берегах, близко и далеко зажигались рыбачьи костры. Среди них в этот вечер не загорелся только один – на обрыве у лесного перевоза, где до утра было необычно пустынно и глухо.
   Не загорелся он и в следующую ночь.
   И, наверно, не загорится уже никогда...
(916 слов)

По В. Быкову