Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушая разинув рот. В нём было, как я думал, что-то непоколебимо спокойное, какое-то своё, крепкое знание жизни. Он всем говорил "ты", смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех – капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса – как бы выравнивал в один ряд с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
Бывало, стоит он перед капитаном или машинистом, заложив за спину свои длинные руки, и молча слушает, как его ругают за лень, – и видно, что ругань на него не действует, угрозы ссадить с парохода на первой пристани не пугают его.
Я никогда не видел этого человека обиженным, задумавшимся, не помню, чтобы он долго молчал, – из его рта всегда и даже как будто помимо его воли текли слова. Когда его ругают или он слушает чей-либо интересный рассказ, губы его шевелятся, точно он повторяет про себя то, что слышит, или тихонько продолжает говорить своё. Каждый день, кончив вахту, он вылезал из люка кочегарки, босой, потный, вымазанный нефтью, в мокрой рубашке без пояса, с раскрытой грудью, и тотчас по палубе растекался его ровный, однозвучный, сиповатый голос, сеялись слова, точно капли дождя.
Все считали его лентяем, а мне казалось, что он делает свою трудную работу перед топкой, в адской, душной жаре, так же добросовестно, как все, но я не помню, чтобы он жаловался на усталость, как жаловались другие кочегары.
(234 слова)
По М. Горькому