Чувство любви к людям

   Я дважды в жизни пережил редкостно прекрасное чувство любви. Нет. Не к женщине, не к отдельному человеку, а к людям вообще. Просто к людям за то, что они добры друг к другу, душевно красивы.
   В первый раз это случилось на подступах к Сталинграду поздним сумрачным вечером 1943 года.
   Я возвращался из дивизионных мастерских, в противогазной сумке нёс заряженный аккумулятор для своей радиостанции. И не то чтобы я заблудился... Просто, пока я торчал в тылу, шло наступление, стрелковые роты, штабы, миномётные и артиллерийские батареи двигались вперёд. Целый день всё менялось и перемешивалось, сейчас остановилось на ночь. Солдаты долбили мёрзлую землю, как могли укрывались от шальных пуль, от мин, от холода, кому повезло, попрятались в оставшихся после немцев землянках. И сумей-ка теперь разыскать своих.
   Я шатался по степи, натыкаясь на чужие подразделения. Я снова выходил в степь, заснеженную, взорванную воронками. Ночь устало переругивалась выстрелами. Там, где невнятная степь смыкалась с чёрным низким небом, тускло сочились отсветы далёких пожаров. Не видишь, но кожей чувствуешь, что земля под серым снегом начинена железом, рваным, зазубренным, уже не горячим, потерявшим свою злую силу. Это невзошедшие семена смерти.
   Я привык к трупам, они давно для меня часть быта, ненужная, как для лесоруба старые пни. А когда-то содрогался при виде их.
   Мёрзли ноги в сапогах, и в рукава шинели пробирался колючий ветер – я жил и надо было исполнять солдатские обязанности, искать штаб своего полка. Я двинулся дальше средь воронок и трупов – к людям!
   Через сотню метров я наткнулся на землянку.
   Густой воздух, пахнущий парафином от горящих немецких плошек и оглушающим с мороза запахом солдатских портянок, доказывает неистребимость жизни, что заставляет забывать о войне.
   Счастливцы лежали вповалку на полу, тесно друг к другу. От стены к стене, под нарами и на нарах, всюду – буйное пиршество сна. Один счастливец не спал.
   Я узнал его – дядя Паша из комендантского взвода постоянно торчал на часах у землянки штаба полка, недавно его вместе с помощниками поваров, хозяйственниками направили в стрелковую роту. В ротах повыбило людей. Значит, я всё-таки добрался до своих.
   – Проскочил ты штаб полка, парень, обратно придётся топать. Да это недалече, километра три. Рядом батальонные связисты. От них по кабелю – не собьёшься. Покуда лезь сюда, погрейся, – дядя Паша потеснился.
   Один из спящих беспокойно завозился под нарами и выполз на свет плошек. Передо мной предстал... немец. Щекастенький, сонно розовый, в просторном мундире с бляшками-пуговицами. Он жмурился и застенчиво улыбался, словно хотел сказать: "Извините, пожалуйста, что я вас так удивил".
   – Что это? – не выдержал я.
   – Вот обзавелись... – круглая физиономия дяди Паши раздвинулась в ухмылке. – Три дня назад на нашу позицию среди ночи вместе с кухней въехал. Заблудился в степи. Кашу его съели, самого хотели в штаб, но там нынче не очень нуждаются в таких "языках". Вот и прижился... Рад, Вилли, что отвоевался?
   Вилли жмурился и улыбался. Детское простодушие на щекастом лице – лет восемнадцати и того, пожалуй, нет.
   – Вилли, Якушин пришёл, встречай, – объявил дядя Паша.
   Приземистый солдат переминался у входа, примеряясь, как бы не потоптать спящих. Наконец он подошёл к нам, стянул с головы морозную каску и открыл давно не бритое, чугунное от стужи и усталости мужицкое губастое лицо.
   Вилли успел нырнуть под нары, вытащил оттуда объёмистый узел: ватник, плащ-палатка, вафельное полотенце – и, счастливо рдея, протянул скинувшему Якушину котелок.
   Якушин довольно хмыкнул, непослушными пальцами выудил из валенка ложку.
   – Ишь ты, заботушка, – тёплое...
   Он сел на край нар и сурово приказал Вилли:
   – Садись! – Дядя Паша подтолкнул Вилли в спину. И Вилли смущённо пристроился к котелку.
   Немецкий парнишка и русский мужик – голова к голове. Я сидел за спиной Якушина, видел его крутой затылок, усердно двигающиеся уши, Вилли, вежливо работающего ложкой, дядю Пашу, следящего за ними увлажнённо-добрым взглядом. Немец начал эту войну, трупы в степи – его вина. А солдат Якушин, убивавший немцев, делит сейчас свою кашу с немецким пареньком.
   Кончится война, и доброта Якушина, доброта Вилли – их сотни миллионов, большинство на земле! – как половодье затопит мир!
   Я просто задыхался от нахлынувшей любви. Любви к ним. К храпящим солдатам, ко всему роду людскому, который столь отходчив от зла и неизменчив к добру. Слёзы душили горло, слёзы гордости за всё человечество!
(661 слово)

В. Тендряков