– Глядите! Кто помнит, каким было наше село? Ты-то, дед, помнишь? Здесь наша сторонка, а напротив другая. До неё, как видите, далеко. И всё это пространство было зелёное, чистое. Как стадион. В белых рубахах лежали на траве и не пачкались. Посмотрите теперь...
Посмотрели. Действительно, всё пространство между сторонами села было разъезжено тракторами и тяжёлыми машинами, так что не осталось тут ни одной травинки, только рытвины, ямы, грязные колеи, вывороченная наизнанку земля. В дождливую погоду машины, очевидно, вязли и буксовали среди села. Из грязи там и сям торчали доски, колья, целые брёвна, которые подсовывались под колёса. В нескольких местах валялись в грязи старые автомобильные баллоны, в том числе огромная зубчатая покрышка от колёсного трактора. Местами в грязь были набросаны кирпичи и поленья, чтобы по ним перебраться в дождь с одной стороны села на другую.
В грязь машины, не надеясь проехать по разжиженной колее, выезжают из неё на сторону и едут рядом, по зелёной траве. Так появляется ещё одна колея. Потом и из неё надо выезжать. То же и тракторы. Можно представить, что получается, когда по размытой дождями и схваченной мелкотравчатым дёрном земле проскрежещет, пробуксовывая гусеницами, тяжёлый трактор.
Вот и оказалось всё село одной сплошной колеёй, а вернее, единым месивом, засохшим теперь в ветреную погоду, застывшим уродливыми комьями и колдобинами.
Тяжёлое ранение земли. И леском там, на другой стороне, между прочим, тоже не хвалитесь. В него же зайти нельзя. Срубленные засохшие деревья, сучья, обрубки, пни – всё там перепуталось, сохнет, гниёт, разводит короедов и дровосеков, мешает расти подлеску. Удручающее впечатление! И всё это ведь не в глухой тайге, а в двухстах километрах от Москвы.
(260 слов)
По В. Солоухину