Одиночество всё сильнее охватывало Карташёва. Он бегал от него, а оно его преследовало. Побывал он в театрах, в Эрмитаже, в Академии художеств, но везде была всё та же чужая ему, раздражающая своей непонятной жизнью, незнакомая толпа. В жизни этой толпы были, конечно, и большой интерес, и большое содержание – она кипела, но чем сильнее кипела, тем больше мучился Карташёв, единственный между всеми обречённый томиться пустотой и жаждой жизни. Иногда, вечером, выгнанный скукой из своей комнатки, он шёл по пустынным улицам, и тогда в стихающем шуме точно легче становилось на душе. Он вспоминал мирную налаженную жизнь своего городка, семью, былой кружок товарищей, гимназию и интересы, связывавшие их всех в одно. Он с тоской заглядывал в освещённые окна тех домов, которые своими размерами напоминали ему далёкую родину. Там, за этими окнами маленьких домиков, жили люди, у них были свои интересы. И он их имел когда-то. Вот сидит в кресле какой-то молодой господин, девушка прошла по комнате, – какая-то счастливая семейная обстановка. Счастливые, они живут и не знают, что есть на свете ужасный зверь – скука, – который бегает по улицам и жадно караулит свои жертвы. Иногда Карташёву вдруг даже страшно делалось от сознанья своего одиночества. В этом большом городе было тяжелее, чем в пустыне. Там хоть знаешь, что никого нет, а здесь везде, везде люди, и в то же время никого, в ком был бы какой-нибудь интерес к нему. Заболей он, упади и умри – никто даже не оглянется. И Карташёву хотелось вдруг уложить свои вещи и бежать без оглядки от этого чужого, страшного в своём отчуждении города.
(251 слово)
По Н. Гарину-Михайловскому