Апрель приближался к концу. Весна была ранняя, дружная; снег ещё в марте нежданно-негаданно сбежал с полей. Повсюду, направо и налево от дороги, вдали и вблизи, по буграм и скатам зеленели озими, освещённые косвенными золотыми лучами; тонкие полоски межей были ещё темны; над ними, вместо тучных кустов кашки, ежевики и шиповника, бесцеремонно лоснились покуда ещё пунцовые прутья и принимались ноздреватые, пересохнувшие стебли прошлого года; кое-где развёртывался и сквозил мягкий, как бархат, лист земляники. Но как уже хорошо было в поле! Тишина необыкновенная. Так тихо, что ни одна былинка не покачнёт головкой; а чувствуешь между тем, слышишь даже, что весь этот неоглядный простор земли и воздуха наполнен жизнью и движением. Напрягаешь слух, вновь жадно прислушиваешься... и – странно! – звуки эти даже радостно как-то отдаются в душе и тешат её. Вовсе не то, что где бы то ни было в городе. В блестящей глубине небесного свода не видать жаворонка, но весь воздух вокруг тебя наполнен его взахлёб распеваемыми переливами. В каждой борозде, в чаще мелкой травы, в озимях вперебой слышится писк, щебет, шёпот, шорох.
(170 слов)
По Д. Григоровичу