У Андрейки нет ни отца, ни матери. Сколько он помнит себя, он живёт в белой хатке, под большой вербой, с дедом Агафоном. Возле хаты с одной стороны белеет береговой песок и синеет море, а с другой, насколько глаз хватает, тянется безлесная, голая, сожжённая, покрытая высохшим бурьяном степь, размытая оврагами и балками.
Ещё в два часа ночи, когда только стали бледнеть звёзды, Андрейка отчалил с дедом от берега. Когда рассвело и по воде, и по морю побежали мокрые полосы, а спокойное, гладкое море открылось до самых краёв, ветер упал. Пришлось взяться за вёсла. Сначала работа у него шла легко и свободно, но прошёл час, другой, и он стал уставать. Каждый раз, как он откидывался назад и вёсла с плеском проходили в прозрачной, игравшей розовым отблеском воде, ему казалось, что он уже больше не в состоянии разогнуться, до того ныла поясница и ломило руки, но он снова и снова закидывал вёсла, и лодка ползла, как черепаха. Наконец дед, всё время молча сидевший на корме, проговорил: "Хватит, Андрейка".
Обрадованный Андрейка торопливо пробрался по качавшейся лодке на корму, а дед сел за вёсла и стал грести молча и упорно. Андрейка, правя рулём, глядел на разбегавшиеся из-под вёсел длинные водяные жгуты, на мерно откидывавшуюся фигуру деда и отирал своё мокрое, вспотевшее лицо, с наслаждением предаваясь отдыху.
Солнце подымалось всё выше и выше, и зной, неподвижный, слепящий, стоял над морем, в истоме раскинувшийся под горячим небом. Андрейка, разморённый жаром, от скуки и однообразия разговаривал с рыбами, которых он вытаскивал из сети. Андрейка вытащил и с трудом поднял вверх обеими руками большую рыбу. Не успел дед раскрыть рта, как сазан, очутившийся на воздухе и замерший от изумления, вдруг рванулся изо всех сил, выскользнул, плюхнулся в воду, блеснул хвостом – и был таков.
Тогда-то и раздались над морем отчаянные крики Андрейки, потому что дед молча, не говоря ни слова, поднялся, взял просмолённую верёвку, сложил её вчетверо и жестоко наказал мальчика.
(311 слов)
По А. Серафимовичу