Пока Захар и Анисья не были женаты, каждый из них занимался своей частью и не входил в чужую, то есть Анисья знала рынок и кухню и участвовала в убирании комнат только раз в год, когда мыли полы.
Но после свадьбы доступ в барские покои ей сделался свободнее. Она помогала Захару, и в комнатах стало чище, и вообще некоторые обязанности мужа она взяла на себя, частью добровольно, частью потому, что Захар деспотически возложил их на неё.
Так блаженствовал он с месяц: в комнатах чисто, барин не ворчит и он, Захар, ничего не делает. Но это блаженство миновалось – и вот по какой причине.
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских комнатах вместе, Захар что ни сделает, окажется глупостью. Каждый шаг его – всё не то и не так. Пятьдесят пять лет ходил он на белом свете с уверенностью, что всё, что он ни делает, иначе и лучше сделано быть не может. И вдруг теперь Анисья доказала ему, что он – хоть брось, и притом она делает это так тихо, как делают только с детьми или с совершенными дураками, да ещё усмехается, глядя на него.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой. Когда же, однако, случалось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не оказывалось или она оказывалась разбитою, и вообще, когда случался беспорядок в доме и над головой Захара собиралась гроза, он мигал Анисье, кивал головой на кабинет барина и, указывая туда большим пальцем, повелительным шёпотом говорил: "Поди ты к барину: что ему там надо?"
Анисья входила, и гроза всегда разрешалась простым объяснением. Таким образом опять всё заглохло бы в комнатах Обломова, если б не Анисья: она уже причислила себя к дому Обломова, бессознательно разделила неразрываемую связь своего мужа с жизнью, домом и особой Ильи Ильича.
Она была живая, проворная баба, лет сорока восьми, с заботливой улыбкой и красными, никогда не устающими руками. Лица у ней почти вовсе не было: только был заметен нос; хотя он был небольшой, но он как будто отстал от лица или неловко был приставлен, и притом нижняя часть его была вздёрнута кверху, оттого лица за ним не было заметно: оно так выцвело, что о носе её давно уже получишь ясное понятие, а лица всё не заметишь.
(362 слова)
По И. Гончарову